Туры и путешествия

Родина бушменов и готтентотов, Намибия принимает знаки антропологического внимания от потомков белых колонистов с достоинством крупного млекопитающего. Чтобы увидеть нынешнее племя химбу или дамара, нужно соблюдать местные правила движения, то есть кочевать.

Первого своего пустынного слона я увидел в Намибии, на Берегу Скелетов, неподалеку от деревни племени химбу. Слон этот словно плыл по высохшему руслу реки. Не спеша, как в съемке рапидом, он переставлял длинные свои ноги, и ноги эти были поразительно похожи на водоросли, колыхаемые подводным течением. Каждая слоновья конечность заканчивалась большой расширяющейся нашлепкой, будто резина или свечной стеарин натекли вниз, да и застыли у земли. Слон деловито подходил к чахлым кустикам, с тщанием обследовал каждый из них, осторожно обрывал хоботом редкие листочки, отправлял их в рот и со вкусом пережевывал. Этот слон точно мог бы безо всякого ущерба для фарфора и прочего фаянса побывать в посудной лавке, полюбоваться там на изделия лиможских мануфактур и, стащив конфетку со стола приказчика, отбыть восвояси. Некоторые считают пустынного слона лишь приспособившимся к тяжелым условиям слона обычного, но, раз увидев пустынника, поймешь, что общего у них мало. Обычный африканский — кряжистый, крепкий, лопоухий парень без намека на элегантность в образе или поведении; пустынник — тонко- и длинноногий танцор, артистическая натура, любитель экстремальной жизни и настоящего одиночества. Ну как их, двух таких разных слонов, можно считать представителями одного вида?

Так вот, первый пустынный слон — из тех, что я увидел в пустыне Намиб, — проплыл мимо нашего автомобиля, изверг из себя несколько столбиков навоза и скрылся за поворотом высохшего русла. Барриер, мой проводник по Берегу Скелетов, снова включил зажигание, привычно уже посетовал на Landrover (внедорожник обычно отвечал ему взаимной нелюбовью и глох где-нибудь на вершине дюны), и мы поехали в деревню. Собственно, деревня «последних настоящих кочевников Южной Африки» (как часто зовут химбу) и была целью очередной поездки по тому куску пустыни Намиб, что зовется Берегом Скелетов. У Барриера все было четко спланировано: один день мы ехали из нашего лагеря строго на север, к морским котикам и шакалам, другой — на восток, к кочевникам и пустынным слонам, третий — на юг, к скелетам и за рыбой. На четвертый день никаких планов у Барриера не было, к западу от лагеря — океан, а ходить по воде нелюбимый Landrover не может. Да и сам Барриер воды побаивается — как и слон с длинными ногами, он коренной пустынник.

Поездка к химбу была путешествием на восток, то есть не вдоль берега, а прямо от него, вглубь пустыни. За завтраком Барриер вооружил меня знанием двух слов на языке химбу (уапендука, то есть «здрасте», и охуепо, или «спасибо»), прочел краткий курс истории племени (оно оказалось осколком преобладающей в Намибии народности эрреро), запретил давать попрошайкам (если такие найдутся) деньги, разрешил покупать сувениры, и ранним утром второго дня мы покинули лагерь и отправились за границы концессии. По пути в деревню Барриер — с целью разминки членов — отвел меня на холм к ядовитым кустам Euphorbia virosa, рассказал, как глупцы, использующие похожие на кактусы кусты в качестве топлива, мрут целыми семьями, попросил меня не трогать и не бросать в костер ветки, и мы поехали дальше, к слонам и кочевникам. Какое-то время мы ехали в тишине: Барриер, утомленный собственным рассказом о коварных растениях и глупых соплеменниках, непривычно молчал, а я, впечатленный страшилкой, представлял, как крестьяне, не вооруженные в отличие от меня сокровенным знанием, подбрасывают кактусы в огонь и в страшных корчах прощаются с жизнью. Страшилка, точно как кино ужасов, убаюкала меня, и я, несмотря на тряску, погрузился в сон. Тут-то Барриер, вскрикнув и резко затормозив, представил мне первого пустынного слона — того самого, с длинными ногами и интеллигентными повадками. Из-за сна с кошмарами я даже не сразу понял, что происходит. Заторможенный слон показался мне продолжением видения, ведь двигался он не так, как положено двигаться африканскому слону, а так, как ему полагалось бы плавать, будь высохшая река наполнена водой.

Но хватит о слонах, даже пустынных.

Минут через пятнадцать-двадцать после встречи с тем, о ком хватит говорить, мы выехали на абсолютно пустую равнину, дальним своим концом упирающуюся в наваленные как попало скалы. Прямо посреди пыльной плоскости стало различимо нечто круглое, явно сотворенное людьми. С еще более близкого расстояния можно было уже разглядеть глинобитные пузыри, заключенные в окружность, сплетенную из ветвей и стволов деревьев.

— Деревня химбу, — Барриер кивнул на дома за оградой, прибавил газу и, взметая пыль, шикарно подкатил к селению.

Пузыри оказались точными копиями эскимосских иглу, сооруженными, впрочем, не изо льда, но чего-то совсем другого (как потом выяснилось, из навоза вперемешку с соломой). Формой же — полусфера с выдвижным полукруглым входом-пролазом — хижины химбу поразительно напоминали северные ледяные дома. Оно и понятно: эскимосам надо хранить тепло, их африканским собратьям — держать прохладу. Для того и для другого форма (и принцип) термоса подходят как нельзя лучше.

Мужчины химбу, после того как деревня переползает на новое место, строят из жердей каркасы домиков, а женщины, намешав навозу с соломой, обмазывают каркасы смесью, которая быстро высыхает, а высохнув, приобретает твердокаменные характеристики. Наверх для лучшей теплоизоляции и в качестве защиты от дождя (он и в пустыне иногда бывает) кладутся шкуры. Пол внутри хижины обмазывается все тем же органическим составом. Надо сказать, что, погнавшись позже — с целью фотографирования — за каким-то малышом, я пролез в жерло входа и почувствовал довольно ощутимый холод. Или хотя бы прохладу — на улице-то было весьма за сорок!

Вместе с проводником мы спешились, прошли внутрь ограждения из веток и столов, и Барриер вторично принялся меня инструктировать:

— Значит так: между кострищем посреди деревни и загоном для жертвенных животных ходить нельзя. Там может шастать только вождь. Это во-первых. Во-вторых, детям ничего не давать. Даже карандашей (как будто карандашами были забиты мои карманы). В-третьих, не забудь про уапендуку и охуепо. Ну и не пожалей денег купить потом каких-нибудь сувениров. Деньги им, вообще-то, не нужны — все равно ближайший магазин неизвестно где, но им приятно. Впрочем, они иногда посылают гонца в большую деревню купить охры. Зачем, расскажу позже. А еще они копят, чтобы время от времени кого-нибудь из своих послать учиться в город. Вон, видишь, парень в майке и шортах — это студент. Он, собственно, на нужды своего образования и организовал в этой деревне нечто вроде кооператива. Женщины режут фигурки, продают редким туристам, отдают деньги ему, а он прогуливает их в столице. Все довольны.

Я посмотрел в указанную Барриером сторону и обнаружил там растамана в радужном берете, майке с Бобом Марли и черных джинсах. Растаман явно предвкушал прибыль и возбужденно пританцовывал.

Барриер подвел меня к одной из термохижин. Я промямлил свою уапендуку краснокожей даме, сидевшей топлес на пороге своего жилища. Дама ответила мне уапендукой на уапендуку. Проводник подошел к даме и стал, используя трость в качестве указки, а даму — в виде наглядного пособия, рассказывать о быте кочевников:

— Видишь, браслеты на ногах? У них двойное назначение. Они отпугивают змей своим бряцанием, а еще они указывают на количество детей у женщины. У этой вот — два ребенка. Интересно, что больше четырех браслетов ты ни у кого из химбу не увидишь. Какой-то тайный природный контрацептив позволяет им остановиться, родив четвертого наследника. Ну в смысле позволяет остановиться женщинам. Мужчины же — они постоянно перемещаются вместе со стадом, а потому в разных деревнях у них есть запасные жены, рожающие им еще четверых. И еще жены. И еще дети.

Барриер, рассказывая о счастливой жизни мужчин химбу, вдруг как-то переменился, взор его затянулся поволокой, он, кажется, размечтался о счастливой жизни намибийского Остапа Бендера, осеменяющего деревни на своем пути. Между тем в деревне действительно не было никого из мужчин или даже подростков, только женщины всех возрастов и мальчики нескотоводческого возраста. Где-то, по утверждению Барриера, скрывался еще старик — хранитель огня, он же руководитель местных органов самоуправления, а также шаман, лекарь и просто единственный мужчина, не ушедший вместе со стадом в поисках хоть какого-нибудь корма для коровенок.

Барриер перешел к следующей хижине и ко второй части лекции. Показав на сидящую на пороге краснокожую красавицу, разложившую перед собой какие-то баночки, лектор, все так же используя трость в качестве указки, продолжил:

— Химбу не моются. На это просто нет воды. Зато они широко пользуются косметикой. Видишь, в одной баночке животный жир. Это увлажняющее средство.

Барриер что-то сказал дамочке, та открыла банку, зачерпнула оттуда жира и принялась втирать его в кожу рук, ног и прочих частей тела.

— Вот это, — лектор показал на вторую баночку, — охра. Природная красная краска, которая отлично предохраняет кожу от ожогов. Они же, химбу, все время на солнце и безо всякой одежды.

Одежды действительно, кроме колец на лодыжках и набедренной повязки, на даме не было. Поняв, что речь уже идет о втором препарате, химбу открыла сосуд, зачерпнула из него красной краски и принялась раскрашивать себя с ног до головы. Вот, оказывается, отчего все химбу казались не черными, но красными. И вот, оказывается, на что идут деньги (наряду с содержанием растамана) от продажи сувениров.

— Ну и третья часть туалета женщины химбу — камфара. Если охру химбу вынуждены доставать в деревнях — покупать или обменивать на шкуры, то камфара — то есть камфарное дерево — здесь повсюду. Из коры они делают порошок, который используется в качестве парфюмерного средства. Они же, как я уже сказал, не моются, вот и забивают запахи тела, покрытого слоем животного жира, камфарой.

Барриер в последний раз отдал приказ женщине, и та бросила красить кожу, зато принялась втирать в нее порошок серого цвета. Демонстрация парфюмерно-косметических обычаев химбу подошла к концу, я сказал свое охуепо модели, и мы с товарищем лектором пошли по деревне.

Прямо на ходу местные мальчуганы деловито разбирались с моей амуницией. Втроем они крутили из стороны в сторону мою левую руку, пытаясь получше рассмотреть часы. Потом ровно так же они стали заглядывать в объектив камеры. Заметив ажиотаж, Барриер стал пояснять:

— Химбу не отправляют своих детей в школу. Ну, — тут он кивнул на растамана, — разве что некоторых. Оно и понятно: после школы редкий парень захочет возвращаться в племя, а девушка — так просто найдет себе жениха из чужих. И что тогда химбу будут делать? Правительство вроде, с одной стороны, хочет всеобщего образования, а с другой — не хочет, чтобы последнее настоящее кочевое племя, а вместе с ним — язык, обычаи, культура — исчезли совсем. А молодежь, побывавшую в городе или хотя бы в той деревне, где школа, — понять можно. Там ведь вода, совсем другая еда, одежда, компания — и там не надо делать всех тех ужасных вещей, которые в обычаях химбу. Здесь, к примеру, к совершеннолетию выдирают верхние и нижние резцы — по два сверху и два снизу. А девочек с наступлением менструаций попросту выгоняют из племени и отселяют в специальную хижину посреди пустыни. На время, конечно, пока духи не уйдут из тела.

Слушая страшилки об обычаях племени, я сделал круг по деревне и приблизился к месту сувенирной торговли. Растаман уже суетился у лотков, на которые краснокожие дамы выкладывали поделки собственного сочинения: браслеты, куклы, вырезанные из дерева фигурки представителей местной фауны — слонов, ориксов, еще не пойми кого. Забавно, что куклы были столь же тщательно, как и сами авторы, вымазаны охрой и обсыпаны камфарой. Косметические препараты, кстати, тоже присутствовали на прилавках. Они были упакованы ровно в такие же банки из коровьих рогов, что использовала дамочка, демонстрировавшая мне особенности местного туалета.

Я приценился к какой-то птичке, к милому неуклюжему ориксу и к браслету из рога, превращенному рукой мастерицы в объект из книжки про ар-деко. Когда я указал на свой выбор, одна из девушек, высоко вскинув руки, прокричала боевой клич и бросилась ко мне за деньгами. Оказалось, что все три предмета — дело ее рук и что в этот день счастье было на ее стороне.

Расплатившись (цены были выставлены немалые), я поискал глазами Барриера (он, понятно, оживленно болтал с местными девушками), окликнул его, сказал жителям деревни последнее охуепо, и мы поехали обратно, в сторону лагеря.

Вечером я, Барриер, соседи-норвежцы, еще несколько одиночных обитателей нашего лагеря собирались за одним столом, и повариха — сдобная дама с огромными глазами — выходила к нам с кухни и объявляла меню. Барриер переводил меню на язык химбу, одна из официанток — на наполненный щелчками язык дамара, а водитель из соседней Анголы — на португальский. И если в английском и португальском все-таки находились слова, чтобы описать результаты кулинарных опытов нашей поварихи, то на химбу и дамара Барриеру и официантке приходилось на ходу сочинять новые слова, а также применять язык жестов, ведь в племенных языках существуют слова только для тех предметов, которые можно увидеть в пустыне или на берегу, и только для тех животных, которые проходят мимо деревень. Переводчики пучили глаза, разводили руки и сооружали из них огромные рога, кое-как изображали рыбин, а мы покатывались со смеху и награждали артистов овациями.

Позже, кстати, уже улетев с Берега Скелетов, по пути к красным дюнам Соссусфлеи, я остановился на ночь в стране племени дамара, того самого, в фонетике которого — четыре разных звука, получающихся от щелканья одним и тем же языком по небу. Дамара наряду с нама — одно из двух самых больших племен Намибии. Их наречия весьма похожи и, будучи соединенными в одно лингвистическое образование — дамара-нама, образуют государственный намибийский язык. Впрочем, в стране говорят еще на десятках разных языков, а потому английский все равно остается языком межнационального и любого другого общения.

Дамара давно уже не ведут кочевого образа жизни, а их дети ходят в школы, закончив которые, они отправляются продолжать образование в города, а оттуда уже почти никогда не возвращаются — разве что начальниками над своими соплеменниками.

В стране дамара я напросился в гости в одну из районных школ. Меня отвезли на центральную усадьбу местного колхоза, в объединенную школу им. Жакоба Бассона, где один из учителей, не приукрашивая действительности, честно показал мне все закоулки предприятия народного образования. Сначала мы прошли по классам, что слегка нарушило учебный процесс, потом — по общежитиям, а закончили экскурсию посещением склада продуктов и кухни. В школе учатся 300 детей обоих полов, свезенных в большую деревню из множества деревень поменьше. Все эти дети, даже местные, живут в общежитии — родители резонно считают возможность пристроить отпрысков на полное обеспечение дельным предложением правительства. Может, оно и правильно: поживут в общаге и уже точно не захотят возвращаться на малую родину — и станут служить родине большой в странном столичном городе Виндхуке, где жизнь замирает в пять пополудни, когда закрываются магазины. Или им дорога — на берег океана, в Свакопмунд, где гламур и Брэд Питт со своей Анджелиной Джоли и где взлетное поле местного аэродрома в перерывах между прилетами и отлетами используется по назначению, а именно — для игры в регби. А может, воспитанников объединенной школы им. Жакоба Бассона занесет в Соссусфлеи, где красные дюны и туристы со всего света. Никто не знает. Возможно, случится непредвиденное, и иные сегодняшние школьники и завтра будут жить в стране племени дамара, где бродят по высохшим руслам пустынные слоны, где 48 носорогов плодятся и размножаются на славу носорожьего заповедника и где редкие дожди заставляют пустыню покрываться цветами.

Я ходил по классам, по общежитиям, и встречавшиеся мне на пути учителя, кастелянши, уборщицы, повара говорили практически одно и то же:

— Напиши, добрый человек, про нашу школу. Может, нам стекол для окон в общежитии (наглядных пособий, продуктов и т.д.) пришлют. Они же там, наверху, должны читать прессу. Пусть знают!

Действительно, пусть знают.